В научном мире обсуждают возможный запуск в 2026 году двух клинических исследований персонализированной терапии для детей с редкими наследственными заболеваниями. Этот подход связан с созданием препаратов, способных редактировать гены.
Корреспонденты TengriHealth поговорили с американским генетиком казахстанского происхождения, учёным с мировым именем Шухратом Миталиповым и попросили его рассказать, могут ли новые эксперименты, связанные с редактированием, стать прорывом в лечении тяжёлых заболеваний.
Генная терапия для редких диагнозов
История, после которой в мире снова заговорили о "переписывании" ДНК, как о возможной панацее, связана с лечением Кей Джея Малдуна.
О мальчике, который родился в США в 2024 году с редким генетическим заболеванием, писали многие мировые СМИ. Его диагноз проявляется в том, что организм ребёнка не может самостоятельно выводить аммиак. Без специального питания и постоянного лечения болезнь может привести даже к смерти.
Родителям Кей Джея предложили новый метод терапии — мальчику вводили специально разработанный, экспериментальный CRISPR-препарат, способный исправить конкретную мутацию.
Учёные рассказывали, что эксперимент оказался удачным. Лекарство не исправило мутацию полностью, но ребёнок стал чувствовать себя намного лучше. Ожидается, что именно этот случай станет основой для клинических испытаний методов лечения для детей с редкими заболеваниями.
Как работает метод CRISPR Cas9?
Представьте ДНК как длинную цепочку букв — генетический код, который определяет, как работает наш организм. Можно сказать, что CRISPR-Cas9 — это умные ножницы. Система ищет конкретный "плохой" участок в этой цепочке (например, ген, который мешает иммунитету бороться с раком), вырезает его и позволяет цепочке либо склеиться заново, либо вставить на это место "хороший" фрагмент.
Технология появилась в 2012 году и произвела фурор — казалось, что учёные нашли метод, который перевернёт медицину. Но она оказалась сложной, и большинство пациентов, которым могло бы помочь генное редактирование, помощи так и не получили. История маленького Кей Джея снова возродила надежду.
Главная ошибка: лечить последствия, а не причину
Биолог, эмбриолог с мировым именем Шухрат Миталипов уверен, что вокруг генного редактирования сегодня слишком много иллюзий и, как он говорит, опасного оптимизма.
"В публичном поле эти технологии часто подаются как почти готовое решение для лечения тяжёлых наследственных заболеваний, однако реальное положение дел куда сложнее", — считает Миталипов.
Ключевая проблема, на которую он указывает, заключается в том, когда именно пытаются "лечить" мутацию.
Современные компании в основном работают с так называемой соматической генной терапией, при которой вмешательство происходит уже после рождения ребёнка, когда болезнь начала развиваться, объясняет учёный.
По его словам, именно здесь начинается основное заблуждение. С научной точки зрения, это весьма проблемный путь, который сложно реализовать на практике.
К моменту рождения организм человека состоит из триллионов клеток, и если мутация присутствует даже в части из них, фактически невозможно доставить корректирующую систему в каждую, чтобы добиться нужного эффекта.
Особенно если речь идёт о заболеваниях мозга, сердца или нервной системы, в которых методы доставки нужных препаратов практически не работают.
"Болезнь уже нанесла ущерб, и вернуть организм в исходное состояние зачастую невозможно. В лучшем случае можно скорректировать мутации в отдельных тканях, например, в глазах или в крови. Здесь меньшее количество клеток и доступ к ним проще", — отмечает эксперт.
По мнению Миталипова, попытки "исправить" ген после появления симптомов можно сравнить с лечением последствий болезни, а не её причины.
Почему эффективность генной терапии сложно подтвердить
По словам эксперта, истории, связанные с лечением детей, у которых "исправили" редкое генетическое заболевание, регулярно появляются в медиа. Но проблема в том, что их очень сложно научно подтвердить.
Чтобы доказать, что мутация действительно исчезла из организма, необходимо проверить все ткани, все типы клеток, а это невозможно при жизни человека.
"Пока невозможно проверить, сколько у пациента было мутаций, в каких именно тканях до того, как пациент начал получать терапию, редактирующую гены. Ребёнку, условно, ввели какой-то препарат, он, как утверждают, чувствует себя лучше. Но как определить, сколько из этих клеток вылечили? Вот в этом сейчас основной вопрос", — объясняет Миталипов.
Именно поэтому эксперт не спешит утверждать, что подобные вмешательства действительно дают доказанный эффект и могут стать панацеей в лечении заболеваний, вызванных генетическими мутациями.
В научной медицине, подчёркивает специалист, эффективность лечения доказывается не отдельными случаями, а масштабными клиническими исследованиями с участием контрольных групп, за которыми длительное время наблюдают.
И только спустя годы можно статистически подтвердить, что вмешательство действительно повлияло на выживаемость или качество жизни.
По его словам, один пациент, даже с положительной динамикой, не может служить доказательством успеха технологии.
"На практике улучшение состояния часто принимают за доказательство генетического излечения, хотя оно может быть связано с симптоматическим лечением, поддерживающей терапией или даже естественными колебаниями течения болезни", — отвечает биолог.
Разница между редактированием и коррекцией генома: в чём риски
Отдельная проблема — само понятие "генного редактирования". Как отмечает Шухрат Миталипов, большинство существующих технологий умеют прежде всего ломать ген, а не восстанавливать его.
"Проводить редактирование удобно для научных экспериментов, например, чтобы понять, за что отвечает тот или иной ген, но крайне опасно в терапии человека, и с ним нужно учитывать возможные риски", — предупреждает учёный.
Он уверяет, что редактирование — изменение кода — может приводить к новым мутациям. Причём получить нежелательный результат легче, чем исправить уже существующие поломки. В этом смысле технологию ещё не довели до ума.
"Редактирование и коррекция генома — это не одно и то же. Я считаю, нужно не редактировать, а исправлять существующие мутации. Пока это единственное реальное "окно возможностей" для коррекции наследственных заболеваний".
Биолог объясняет, что и у этой технологии есть свои ограничения: применять её можно только на стадии эмбриона, то есть если речь идёт о процедуре ЭКО. Она может стать решением, если известно, что у одного из родителей будущего ребёнка есть наследственное заболевание.
"Это называется Germline-редактирование — вмешательство до зачатия или в момент оплодотворения. Берут не один, а несколько эмбрионов, в них корректируют мутацию, проводят биопсию (берут образец ткани или клеток из организма и проверяют их состояние), а затем здоровый эмбрион переносят матери", — поясняет специалист.
Но и эта практика далека от идеала, добавляет Шухрат Миталипов. Эффективность составляет около 50 процентов, в остальных случаях вмешательство приводит к новым мутациям. Кроме этого, метод жёстко ограничен, а чаще даже запрещён во многих странах из-за этических рисков, так как он связан с человеческими эмбрионами. Поэтому пока тоже не применяется.
Шухрат Миталипов всё же призывает не терять надежду. Он убеждён, что в перспективе методы генной коррекции и редактирования станут реальностью, но подчёркивает, что сегодня мы находимся лишь в начале пути. И вряд ли они перевернут медицину в ближайшее время.
Читайте также:
Генетика в Казахстане: ген ожирения, дети на заказ и семейный рак — мифы и правда
Сотни детей от одного донора? Какие риски ЭКО обсуждают в Казахстане
